Пара недель — и городские слухи сделали свое дело — к кукольной лавке потянулись люди. Брали корявцев — кто одного, кто двух, а кто и пяток разом — на всю семью сразу. Слухи были странными — мол, у тех, кто приобрел уродцев, стали удаваться самые авантюрные затеи. Купец, первым купивший куклу, вложил все деньги, которые он раньше откладывал на черный день, в мануфактуру в соседнем городе — и предприятие, которое многие до того считали убыточным, стало приносить сказочные барыши. Впрочем, нашлись и злые языки, говорившие, что купец ни разу не подошел к кровати внезапно заболевшего сына — да и на его похоронах слезинки не проронил. Но кто ж верит злым языкам?
Торговец куклами ничего никому не говорил, только грустно улыбался. А вот куклы, как стали замечать горожане, становились у него от недели к неделе все лучше. Впрочем, большинство уже обзавелось болванчиками — а покупать новых совершенно не хотелось, хоть и стоили они недорого.
А в один прекрасный день торговец и вовсе запер лавку.
Он сидел перед прилавком, смотрел на единственную оставшуюся куклу и отхлебывал из бутылки вино. Пожалуй, и куклой-то сидевшее на прилавке творение назвать можно было с очень большой натяжкой — это было настоящее произведение искусства, не имевшее ничего общего с корявыми болванчиками, сидевшими на прилавке в день открытия лавки. Его бледно-розовое лицо с большими серыми стеклянными глазами казалось живым, хоть и было слеплено из папье-маше, щегольское трико ладно сидело на деревянном тельце, а черно-красный шутовской колпак залихватски был заломлен на правую сторону. Кукольник не сводил с него слезящихся глаз и тихо бормотал себе под нос.
- Идиоты… Идиоты… Везде одно и то же, всегда одно и то же. Ну почему, почему они не хотят бояться?
В дверь постучали.
- Милсдарь, вы тут?
Торговец приложил палец к губам, как будто кукла могла его понять, аккуратно поставил пустую бутылку на пол и на цыпочках подошел ко входу в лавку.
Кто-то потоптался перед лавкой еще пару минут, постучал еще раз в дверь и ушел.
- Потому что все страхи на свете побеждает один главный страх. Они все до смерти боятся бояться, — голос, доносившийся с прилавка, был высокий, слегка подсвистывающий, но тем не менее вполне приятный. — До смерти, — голос повторил это пару на разные лады, как бы смакуя, и, выдержав драматическую паузу, хихикнул. Торговец посмотрел на куклу, махнул рукой и пошел за новой бутылкой куда-то вглубь лавки. Он не собирался вступать в дискуссии с деревянным болваном. Он знал, что означала эта внезапная разговорчивость. Жители города полностью избавились от страхов. От всех страхов.

- Чем занимаешься?
- Я плотник, ваша светлость. Ну и рыбачу помаленьку — но это не работа, это так… Для души.
- А отчего хромаешь?
- Крючок однажды… Зацепил неудачно.
- Ясно. У меня есть для тебя работа, плотник. Говорят, ты делаешь кукол?
- Да, ваша светлость, верно говорят. Да только баловство это.
- Ну-ну, не преуменьшай. Я видел твоих кукол, они чудо как хороши. Я хочу, чтобы ты делал их для всех. Согласен на такую работу?
- Отчего ж не согласиться, ваша светлость?
- Ну и прекрасно. Твои куклы сделают большое и очень важное дело. Они избавят людей от того, что не дает им нормально жить. Они заберут все их страхи. Как думаешь, плотник, благое это дело или нет?
- Пожалуй что благое, ваша светлость.
- Вот и замечательно. Иди.

Кукольник шел по тому, что осталось от города, осторожно обходя дымящиеся остовы домов и обуглившиеся трупы. Тряпка, в несколько слоев закрывавшая нос и рот, помогала слабо — да стелящийся едкий дым резал глаза. В заплечном мешке среди инструментов и монет ворочалась и неразборчиво что-то бормотала кукла с человеческим лицом — но мастер уже привык к этому и не обращал внимания. Главное сейчас — выбраться из руин города. Он предпочитал не думать о том, почему от пожаров и прочих бед никогда не страдает его лавка — как и о том, отчего лавка ни внешне, ни изнутри не меняется от города к городу. Это была его работа, не более.
Последние лет двести, наверное.

- Это она? Удивительно. Поистине удивительно, ведь все мы, образованные люди, мы с Вами, например, прекрасно знаем, что она выглядит совсем иначе. Или это болезнь ее так преобразила? Кто бы вообще мог подумать, что она может болеть или — тем более…
Тяжелый каблук с хрустом опустился на туфлю придворного мага, отчего тот прервал поток речи внезапным вяком. Епископ не любил магов — а пуще того не любил болтунов. Тело, лежащее посреди ратуши, нервировало его ничуть не меньше, если не больше, чем мага, но он предпочитал не показывать свое волнение. Кто бы мог подумать, что…
Девушка, лежавшая на вызолоченных носилках, предоставленных самим герцогом, спала. Будучи и так небольшого роста, в темном, слабо освещенном пространстве ратуши, она казалась совсем миниатюрной. Ее нельзя было назвать красивой, черты лица ее были резки, но и в какой-то странной притягательности ей нельзя было отказать. Безо всякого сомнения, в нее можно было влюбиться, если только не знать…
- Епископ, Ваш каблук пришелся как нельзя кстати. Я, знаете ли, нервничаю.
- Понимаю, я и сам несколько не в себе.
- Но как, как, скажите мне — как она могла заболеть, да еще и так, чтобы оказаться, простите за невольный каламбур, при смерти?
Святейшество пожало плечами. Он многое видел на своем веку — но подобное было впервые. Кроме того, перед епископом встала серьезная проблема — позволить ей умереть, имея хотя бы гипотетическую возможность исцеления, он не мог — но и дать ей выжить было против его принципов и веры. Узнав о происходящем, он послал гонца в Рим, но сделано это было скорее для собственного успокоения. Если гонец даже минует все дорожные проблемы — в Городе он будет в лучшем случае через неделю, да столько же уйдет на обратный путь. А к тому времени все кончится. Так или иначе.
Маг выстукивал помятой туфлей по полу нервную дробь. Неотрывно глядя на тело, он успел прокусить нижнюю губу — и мелкие капли крови падали на пол, тут же пропадая в трещинах старого мрамора.

Генрих не пошел в ратушу. Он хотел ее видеть, но прекрасно знал, что там безвылазно сидят епископ с магом, которых он видеть не хотел вовсе — по целому ряду причин, из которых первой и, пожалуй, самой главной было то, что, несмотря на приказ герцога, они оба жаждут ее кончины. Рыцарь сел на коня и поехал прочь из города. Стражники у ворот даже прокричали что-то ободряющее, какая-то девчушка кинула букетик полевых цветов. Он обернулся, прищурился и увидел на балконе замка ссутулившуюся фигурку, поднявшую руку. Подвиг — дело ответственное, это все знают.

- Ну и?
- Вот куда ты торопишься? — человек с куском мяса на вертеле повернулся в сторону перелеска. — Пиво есть? Мясо есть? Что тебе не хватает для счастья?
Дракон сделал изрядный глоток из бочонка, выпустил вертикально вверх струю хмельного пара, прикрыл глаза и назидательно сказал: — Рыцаря, разумеется. С обетом, девицей, честью и всем таким.
Человек с мясом скривился и плюнул.
- А вот и он, дождались голубчика, — дракон нервно махнул хвостом в сторону подошвы холма. — Знаешь, кстати, что хорошо?
- М?
- Он сейчас не в том состоянии, чтобы претендовать на наше пиво.
Ящер гнусно ухмыльнулся и сделал большой глоток, глядя на Генриха, медленно поднимавшегося на холм. Человек с мясом согласно кивнул и зачерпнул из бочонка потемневшей от времени деревянной кружкой.
- Здравствуй, волшебник.
- Здравствуй, Генрих. Я не волшебник. Я говорю это тебе каждый раз, но ты меня отчего-то не хочешь слышать.
- Имя.
- Чтоооо? — мясо могло упасть на землю, если б не молниеносная реакция дракона, подцепившего шмат когтем и, вероятно, в целях безопасности немедленно отправившего его в пасть.
- Однакффф намльчквзрслт, — дракон пытался одновременно говорить и жевать, но получалось не очень, поэтому, воспользовавшись возникшей паузой, он проглотил мясо, запил остатками пива, сыто рыгнул и повторил: — Однако наш мальчик взрослеет. Он хочет знать твое истинное имя.
Человек-без-мяса поморщился.
- Людвиг. Сказочник. Только чем это тебе поможет?
Генрих сел на траву и посмотрел на странную парочку.
- Она умирает. Спасти ее может только чудо — но ни маг, ни епископ не могут мне сказать, какое. Не могут или не хотят — потому что они спят и видят ее уход. Поэтому я пришел к тебе… Людвиг. И заклинаю тебя твоим истинным именем — скажи мне, что делать?
Не дожидаясь реплики сказочника, дракон довольно невежливо встрял в разговор.
- Генрих, ну ведь не первый день на свете живешь. Подвиг, добыча артефакта и все такое.
Людвиг в тон ему продолжил: — Учитывая, скажем так, нестандартность ситуации, подвиг тоже должен быть нестандартный. Например, убить сказочника или принести сердце дракона.
Позади кто-то шумно и явно испуганно икнул.
- Э. Э. Э. Советчик хренов. Он сейчас же все всерьез воспринимает. Оттяпает тебе башку — и амба.
- Генрих, давай начистоту. Ты и вправду ее так любишь, чтобы сделать все ради ее спасения?
Рыцарь молча кивнул.
- Оххх. Ладно, не буду спрашивать, когда и отчего она заболела — либо ты не знаешь, либо я не захочу знать. В общем… Рецепт прост. И очень стар. Жить может лишь один близкий тебе человек. Так что выбирай сам. Ящерица, у нас пиво еще есть?
Посерьезневшая рептилия отрицательно покачала головой.

- Отто, я нашел способ.
Та же тронная зала, тот же серый влажный сумрак, те же лица.
- Епископ и маг не зря едят мой хлеб.
- Не они. Может, они и знали, но никогда бы не сказали.
Рыцарь поднялся с колена, быстрым шагом подошел к трону и поцеловал герцога в плечо.
- Прости, брат, я люблю ее. Ты же сам хотел, чтобы я ее спас. Ты умираешь. И пусть меня проклянут, но…
Бледный герцог лишь тихо охнул, когда стилет вошел ему в грудь.

Девушка сидела на носилках и ерошила волосы Генриха.
- Мой рыцарь, милый, дивный, чудный рыцарь. Ты смог, у тебя получилось. Ты чудо. Ты мой рыцарь. Мой. Только мой.
Она улыбнулась, взяла его лицо маленькими прохладными руками, приблизила и поцеловала. А потом закрыла его глаза.

Все двери и окна ратуши на следующий день были заложены камнем. Епископ уехал в Рим, где, по слухам, ему предлагали красную мантию — но он отказался и удалился в один из монастырей на Святой Земле. Маг то ли тронулся умом (впрочем, он ранее был не совсем в себе), то ли просто решил от греха подальше забросить свое ремесло. Во всяком случае, более его никто не видел — и даже слухов о его дальнейшей судьбе не появлялось. Отто и Генриха похоронили в герцогском склепе, само же герцогство за несколько месяцев было разгорается на клочки монархами-соседями. Куда подевались дракон и Людвиг — и вовсе неизвестно, да и существовали ли они на самом деле — или же их придумал Генрих для собственного успокоения — никто толком не знает.
И лишь легенду о рыцаре, полюбившем и исцелившем Смерть, рассказывают долгими зимними вечерами, когда под полной луной Дикая Охота несется по небу. Ребятня сидит у очага и слушает, затаив дыхание — и изредка кто-нибудь просит подробностей. А где та ратуша, а когда это было, а сколько лет было рыцарю, а почему дракона он не убил, а какой герб был у братьев? Рассказчики пожимают плечами — откуда ж им знать, а выдумывать не след. Лишь на последний вопрос ответ известен.
Красные и черные ромбы.